Пятая заповедь

Пятая заповедь

(рассказ)

Особый вид одиночества - одиночество за рулем. Вроде, и не один вовсе на дороге, а одинок. Таких видов одиночества наберется много. Транспортное одиночество - в вагоне метро или салоне маршрутки, в кресле самолета или в купе поезда, хотя в поезде может случиться то, о чем предупреждал Макаревич - «... и тянет поговорить!». Тянет поговорить, избавляясь от гнетущего одиночества.

Транспортное одиночество - одиночество среди людей. Это еще не самый тяжелый вид одиночества. Куда как тяжелее одиночество среди близких людей. Таких близких, что ближе только сам. Вот эта самость, глупое заблуждение, что все в этой жизни получаешь сам и потому живешь сам по себе, и делает человека одиноким.

Мелодия, льющаяся из автомобильного приемника сменилась речью. Пенсионер Четинцев прибавил громкости, вслушиваясь в слова диктора. Что-то религиозное. Рука потянулась поискать что-нибудь повеселее, но... «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет на земли». Рука вернулась на руль, дав уму попытаться догадаться, что в этих словах привлекло его внимание.

Голос в радио принялся рассуждать, комментируя простую, как кажется, мысль, но Четинцев не слушал - ум заметался, закувыркался, как подбитая птица. Он испытал дискомфорт и даже боль. Сердце сжалось.

Старики. Его старики. Родные старики - отец и мать. Вот от чего заболело сердце. Сзади загудел сигнал большой фуры и глаза ослепил дальний свет ее фар, отразившийся в зеркале заднего вида. Четинцев что-то сделал не так. Мигнув аварийкой, извиняясь, он вернулся к действительности дорожного движения. Из радио снова лилась какая-то мелодия. Снова одиночество за рулем. И вдруг...

Четинцев почувствовал резь в глазах, как от дыма. Глаза заслезились, делая вид через лобовое стекло расплывчатым, как в дождь со сломанными дворниками. Из глаз по щекам потекли слезы. Включив аварийку по назначению, Четинцев выбрался на обочину, заслужив несколько рассерженных сигналов клаксона. Сердце колотилось, дыхания не хватало. Четинцев опустил боковое стекло, впуская горячий дорожный воздух.

В другой бы раз подумалось, что он умирает, что это сердечный приступ, но в голове колокольным звоном набатом бился... вопль: «Гад! Какой же я гад!». Четинцев упал лицом на руки, лежащие на рулевом колесе, и слезы капали на колени. Мимо стоящей на обочине машины текли другие. Как продолжающаяся жизнь среди остановившейся жизни.

Четинцев успокоился, приходя в себя, откинулся на спинку водительского сиденья и смотрел на удаляющуюся череду красных огней машин. Зрение прояснилось. Такая же ясная мысль пронзила мозг, словно сшивая суровой ниткой лоскуты в целое.

«Это тебе только кажется, опасно кажется, что ты живешь для себя. Нет! Ты живешь для всех этих людей, что окружают тебя, надеются на тебя, не могут без тебя... Очнись! Ты живешь не для работы! Ты работаешь, чтобы дать этим близким тебе людям все необходимое, чтобы сделать их жизни счастливыми. А ты?...», - в своих болезненных самообвинениях, довольно пафосных, но искренних, Четинцев почувствовал, что удаляется от чего-то, что должен понять, постичь. Сегодня! Сейчас! Мысли пошли ровнее, как лошади после окрика кучера.

Деньги, что дает Четинцев своим родителям, казалось бы, должны принести старикам счастливую старость. Нет! Выражение лиц отца и матери говорили о чем-то другом в момент, когда они принимают деньги. Они, конечно, отказываются, благодарят, но... Четинцев вспомнил себя в детстве. Он по-детски страстно мечтал об одном подарке ко дню рождения, а получил другой - жили бедно...

Бедность души! Вот что помешало увидеть главное - то, чего ждали от Четинцева его родители. Любви... Боясь, что вновь упустит нужную мысль за обыденностью слов, Четинцев стал строже и пристальнее. Любовь...

Да! Старики ждут от него любви. Не денег, а если и денег, то только, как слабый отблеск любви, ее отражение. А ведь есть... Просто тот самый свет. Свет любви, идущей из сердца, и тогда сыновьи объятия становятся из дежурных и внутренне отстраненных душевными, теплыми, крепкими, как тогда, в детстве, когда не хочется размыкать своих ручек, с искренней детской любовью прижимая себя к двум близким людям - маме и папе. Прижиматься к ним, продлевая счастье близости, которое, как кажется ребенку, никогда не пройдет...

!!! Так бьет током, как пронзила все существо Четинцева эта мысль. Была рядом. Не открывалась глупому уму. Стучалась в очерствевшее сердце... Слезы снова полились из глаз, скапывая с щетины подбородка на белую рубашку.

Они уходят! Они прощаются каждый раз, когда видятся, каждый раз, когда Четинцев приезжает к ним, и они встречают его в прихожей своей квартирки, когда он обнимает их, уже думая о возвращении к обыденности и круговерти жизни. Еще не поздоровавшись, прощаются. А они ждут его любви, прощаясь на будущее, которое все ближе, будущее, когда их не станет. Навсегда...

Любовь. Любовь, которую ждут родители от своих детей - близость. «Побудьте с нами еще немного!», - молят их глаза, когда дети ненадолго... Родители прощаются и ... ждут прощения. Они мучают себя мыслью, что не все, что могли, дали детям. Это болезненная мысль, она вызывает страдания, и продлевают  их  торопливость, косность, неискренность и раздражительность детей.

Вот что нужно! Любовь, наполняющая прощание с близкими людьми. Быть рядом. Обнимать. Говорить и слушать. Рассказывать о себе и своих детях - их внуках. Благодарить - и прямо, и тонко. За все, что стало следствием их любви. Благодарить любовью за любовь. А еще вспомнить простое - ведь они же просто выкормили, чтобы вырастить. Той самой правой маминой грудью, в которой обнаружена фатальная опухоль, но мама крепится и не показывает известной ей неведомым образом открывшейся правды. И отец с его диабетом... когда-то приносил малышам конфетки, возвращаясь по вечерам с работы.

Согреть чаю. Разлить по чашкам. Поставить перед ними. Размешать маме сахар в чашке ложечкой, как она делала это в нашем детстве. Покормить и поговорить. В благодарность за то, что кормили и поддерживали словом нас неумелых. Они нуждаются в поддержке в своей неумолимо надвигающейся бесконечности.

Особая любовь, требующая крепости духа. Поддержка стареющих родителей, уход за ними. Как за детьми, для которых все вновь. Вот и смерть для них - тоже вновь. Впервые и навсегда.

Четинцев вытащил из держателя телефон, работавший навигатором и набрал мамин номер. Она ответила сразу - как будто ждала.

●  А я как раз подумала о тебе! Как ты? - мать перехватила у сына подготовленный им вопрос. - Мы с отцом волнуемся за тебя! Ты много работаешь! Береги себя!

●  Я к вам заеду!, - продрал он свой голос через спазм.

Четинцев развернул машину через две сплошные, собрал хор возмущенных сигналов и нажал на газ. Впереди три часа дороги в родительский дом. Все эти долгие минуты он перебирал, как четки, годы своей жизни, и когда вспоминалось что-то, за что становилось стыдно, мотал головой, стрясая с лица слезы.

Сергей Александрович Русаков.

25 июня 2015 года.

Поезд «Москва - Санкт Петербург».

Белые Шапки

Границы не разделяют, а соединяют. Приграничные города отличаются от внутренних - в них больше соседского, чем своего. Китайский Фуюань живет по хабаровскому времени, китайцы говорят по-русски, вывески на русском языке зазывают русских покупателей в китайские магазинчики смешными речевыми конструкциями: «Тюль и подушки у Валеры». 

Пенсионер Дьяков обошел городок «по улитке» - методике осмотра места происшествия, от центра к периферии по часовой стрелке. Городок Фуюань, живущий приграничной торговлей, принимает к речной пристани катера, приплывающие по Амуру из Хабаровска, и отправляет их обратно, отягощенными сумками с товарами. Так ритмично пульсирует жизнь приграничного китайского городка. 

Дьяков оказался так далеко от Москвы не случайно - приехал в Хабаровск с курсом лекций о менеджменте, и в качестве подарка, принял предложение побывать в Китае. Всего один день. Туда и обратно на катере. А там можно погулять и что-нибудь купить. 

Особых достопримечательностей в Фуюане нет, и догадавшись, что его поведут по магазинам, Дьяков отпросился у сопровождающих побродить по городу самостоятельно, пообещав вернуться вовремя к пристани. 

Бабушка Божий Одуванчик

В старости тянет путешествовать. Казалось бы, ну, куда там еще - сидели бы старики дома «на завалинке», доживая свой век. 

Пенсионер - значит, старик. Старея, многие не спешат на пенсию. Более того, держатся за работу, как утопающий за соломинку. Ну, да! Жизнь-то проходит. Кончается...

Пенсионер Сергеев был... не такой пенсионер. Он вышел на пенсию рано, вернее, в положенные для кадровых военных сроки. На работу Сергеев не устраивался, потому что не хотел продолжать день за днем совершать ритуальное паломничество в какой-нибудь офис, возвращаясь домой, как из дальнего похода. 

В работе не принималось душой вовсе не то, что нужно трудиться, а то, что нужно отбывать на работе очерченное время. Со старостью приходит ощущение времени. Острое и точное, как хронометр, отсчитывающий мгновения до заранее неведомого конца. 

Как ни странно, но неработающий пенсионер Сергеев с удовольствием признавал себя стариком. Другие чурались этого слова и  статуса, молодились, хорохорились, боялись старости, как чорт ладана. 

Пятьдесят дней - пятьдесят лет

(воскресная сказка)

В небе висело жаркое марево, какое только возможно на рубеже последнего весеннего месяца в предверии первого летнего. Ожидающие своего своего автобуса на остановке повесили в воздухе изнемогающее от жары раздражение. Заходить в тень навеса не захотелось - слишком высокая концентрация человеческих эмоций. 

Петров остался на солнцепеке, опершись на свою старческую трость. Рядом с ним стояли трое - видимо, студенты. Они говорили на незнакомом языке. Петров не угадал на каком, как ни прислушивался. Не важно!

Греция - дороги без обочин. Почему?

Греция - дороги без обочин...

Туристический автобус почти задел его, отчего, чертыхнувшись, он  отшатнулся, потерял равновесие и повалился в густой ковер придорожной ежевики, царапая руки и оберегая от царапин лицо. Водитель автобуса, видимо, увидел эту картину в зеркало заднего вида и коротко рявкнул сигналом. В Греции совершенно нет обочин на дорогах, и потому ходить пешком вдоль дорог неудобно и даже опасно. Поговаривают, что более всего страдают велосипедисты. 

Денисов, следуя давней традиции, экономил деньги на автобус и шел пешком от отеля в ближайший приморский городок. Три километра он должен преодолеть за полчаса ходкого шага, но встречные машины мешали ему держать ровный ритм. Правильным было идти по этой стороне дороги, чтобы видеть надвигающиеся махины машин. 

7-е марта

7-е  марта

Потеплело в Москве, и на улице

Снег растает уже очень скоро.

Молодежь увлеченно целуется, 

Мы глядим на нее с укором.

Первый месяц весны идет, 

Завершающий первый квартал.

Каждый ждет с нетерпеньем, и вот,

Наступает седьмое марта.

В этот день как в последний бой,

Как за линию фронта в разведку

Мы садимся с веселой тоской

На  метро разноцветные ветки. 

Необычно красивые, яркие, 

Королевской походкой, не меньше, 

За цветами и за подарками, 

На работу являются женщины.

По пластмассовым белым стаканчикам

Разольют с пузырьками вино.

Все, что сказано будет начальником,

Всем известно уже давно.

Теплых слов прозвучит не мало, 

Заставляя женщин смущаться. 

Песни, танцы… и время настало

Всем до будней рабочих расстаться.

Расставаясь, дамы целуются,

Взяв букеты в обе руки, 

И повсюду, в метро и на улице 

Бродят пьяные мужики. 

С.А. Русаков

7 марта 2007 г.