Автор

Моя фотография
Просветитель менеджмента. Популяризатор научного управления. Писатель сказок и фантастики.

воскресенье, 30 августа 2015 г.

Бессмертие Кощеева

Бессмертие Кощеева
научно-фантастический рассказ

  • Все там будем!, - вздохнул женский голос сверху. 
Шорох одежды выдал, что владелица голоса перекрестилась.
  • Напьешься - будешь!, - в тон женскому с нотками скорби отшутился цитатой из кинокомедии мужской голос. 
Кощеев лежал на мокром асфальте в лужице собственной крови, растекающейся вокруг головы. Ему было не до шуток. 
Еще один участник события молчал, и его состояние было, пожалуй, еще более безжизненным, чем у жертвы дорожно-транспортного происшествия. В голове водителя черного, длинного, как катафалк, джипа рисовались мрачные картины его неудачной судьбы. И надо же этому пьянице выбежать на дорогу и броситься под колеса!

воскресенье, 16 августа 2015 г.

Кот и птичка. Сказка, рассказанная внуку во время его первого стажерского кормления дедом

Жил-был обычный домашний кот, и звали его Ватсон. Видимо, каких-то английских кровей. Потому происходящее в стране проживания казалось ему в диковинку. Собственно, страны-то он и не видел, будучи сугубо домашним, а значит, заключенным в застенках городской квартиры. О стране он мог судить по людям, с которыми ему довелось проживать на одной жилплощади. 
Это были странные люди. Они без шуток считали кота разумным существом, и потому разговаривали с ним. Некоторые из людей были очевидно разумнее, считая, что кот - это зверь, а «Ватсон» - это кличка, на которую он откликается, когда его зовут покормить. Говорить с котом человек может только командами, опираясь на условные рефлексы. 
Кот не обижался на разумных людей. Неразумные же всерьез считали Ватсона членом семьи, что ему почему-то нравилось. 



понедельник, 10 августа 2015 г.

Кириллица или почему в начале было слово


  • Папа! Смотри! Белка!, - дочь Даша, оказывается, не спала. 
Кирилл Сергеевич дал дочери поспать, взяв на себя заботы о внуке. Кирюшка заворочался и заворчал в коляске под грушей, но не проснулся, иначе бы его гаджет дал о себе знать фейерверками еще плохо управляемых эмоций. Даша легла на шезлонг между грядками, поискала что-то в мобильном телефоне, но задремала и спала тревожно, пока не услышала какой-то шорох. На крыше времянки, перебирая лапками, металась белка. Самая настоящая белка. Откуда она здесь в деревне?

вторник, 4 августа 2015 г.

Кириллица или о пользе простоты

  • Что значит, проще?, - внук задал обычный детский вопрос из разряда «Почему?», правда, не владея еще человеческой речью, адресовал свой вопрос деду в виде образа с явными переливами познавательного любопытства.
  • Проще?..., - Кирилл Сергеевич задумался.
Ответ на вопрос о простоте был прост. Простая система, содержащая простые элементы, просто связанные между собой. Если нырнуть в глубину рассуждений, можно и не выплыть. Вспомнился школьный военрук, который любил поговорку «Все познается в сравнении!», рассказывая о телефонном проводе, выдерживающим пятидесятикилограммовую свинью. Убедительно!

суббота, 1 августа 2015 г.

Кириллица или в начале были слова


  • Мама! Мама!, - зазвенело пронзительное. - Мама! А у нас новый человек появился.
Кирилл Сергеевич открыл глаза. Его внук Кирилл вздохнул во сне. Перед глазами деда в воздухе повис шмель. 
  • Чего расшумелся!, - шикнул на шмеля Кирилл Сергеевич, наблюдая, как тот метнулся в леток между бревнами дачной баньки, где жили в гнезде шмели и где за бревнами жили люди - хозяева дачи. 
Если внука назвали в честь деда, то дед определенно будет гордиться этим всю жизнь. Да и внук временами тоже. Деду же совпадение имен доставит немало забавных минут, когда с крыльца деревенского дома прозвучит вдруг призывное «Кирюша!», откликнутся оба в один голос: «Иду, бабушка!», и дед будет лукаво улыбаться ставшей ритуалом шутке. 

среда, 22 июля 2015 г.

Пятая заповедь


Пятая заповедь

(рассказ)

Особый вид одиночества - одиночество за рулем. Вроде, и не один вовсе на дороге, а одинок. Таких видов одиночества наберется много. Транспортное одиночество - в вагоне метро или салоне маршрутки, в кресле самолета или в купе поезда, хотя в поезде может случиться то, о чем предупреждал Макаревич - «... и тянет поговорить!». Тянет поговорить, избавляясь от гнетущего одиночества.
Транспортное одиночество - одиночество среди людей. Это еще не самый тяжелый вид одиночества. Куда как тяжелее одиночество среди близких людей. Таких близких, что ближе только сам. Вот эта самость, глупое заблуждение, что все в этой жизни получаешь сам и потому живешь сам по себе, и делает человека одиноким.
Мелодия, льющаяся из автомобильного приемника сменилась речью. Пенсионер Четинцев прибавил громкости, вслушиваясь в слова диктора. Что-то религиозное. Рука потянулась поискать что-нибудь повеселее, но... «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет на земли». Рука вернулась на руль, дав уму попытаться догадаться, что в этих словах привлекло его внимание.
Голос в радио принялся рассуждать, комментируя простую, как кажется, мысль, но Четинцев не слушал - ум заметался, закувыркался, как подбитая птица. Он испытал дискомфорт и даже боль. Сердце сжалось.
Старики. Его старики. Родные старики - отец и мать. Вот от чего заболело сердце. Сзади загудел сигнал большой фуры и глаза ослепил дальний свет ее фар, отразившийся в зеркале заднего вида. Четинцев что-то сделал не так. Мигнув аварийкой, извиняясь, он вернулся к действительности дорожного движения. Из радио снова лилась какая-то мелодия. Снова одиночество за рулем. И вдруг...
Четинцев почувствовал резь в глазах, как от дыма. Глаза заслезились, делая вид через лобовое стекло расплывчатым, как в дождь со сломанными дворниками. Из глаз по щекам потекли слезы. Включив аварийку по назначению, Четинцев выбрался на обочину, заслужив несколько рассерженных сигналов клаксона. Сердце колотилось, дыхания не хватало. Четинцев опустил боковое стекло, впуская горячий дорожный воздух.
В другой бы раз подумалось, что он умирает, что это сердечный приступ, но в голове колокольным звоном набатом бился... вопль: «Гад! Какой же я гад!». Четинцев упал лицом на руки, лежащие на рулевом колесе, и слезы капали на колени. Мимо стоящей на обочине машины текли другие. Как продолжающаяся жизнь среди остановившейся жизни.
Четинцев успокоился, приходя в себя, откинулся на спинку водительского сиденья и смотрел на удаляющуюся череду красных огней машин. Зрение прояснилось. Такая же ясная мысль пронзила мозг, словно сшивая суровой ниткой лоскуты в целое.
«Это тебе только кажется, опасно кажется, что ты живешь для себя. Нет! Ты живешь для всех этих людей, что окружают тебя, надеются на тебя, не могут без тебя... Очнись! Ты живешь не для работы! Ты работаешь, чтобы дать этим близким тебе людям все необходимое, чтобы сделать их жизни счастливыми. А ты?...», - в своих болезненных самообвинениях, довольно пафосных, но искренних, Четинцев почувствовал, что удаляется от чего-то, что должен понять, постичь. Сегодня! Сейчас! Мысли пошли ровнее, как лошади после окрика кучера.
Деньги, что дает Четинцев своим родителям, казалось бы, должны принести старикам счастливую старость. Нет! Выражение лиц отца и матери говорили о чем-то другом в момент, когда они принимают деньги. Они, конечно, отказываются, благодарят, но... Четинцев вспомнил себя в детстве. Он по-детски страстно мечтал об одном подарке ко дню рождения, а получил другой - жили бедно...
Бедность души! Вот что помешало увидеть главное - то, чего ждали от Четинцева его родители. Любви... Боясь, что вновь упустит нужную мысль за обыденностью слов, Четинцев стал строже и пристальнее. Любовь...
Да! Старики ждут от него любви. Не денег, а если и денег, то только, как слабый отблеск любви, ее отражение. А ведь есть... Просто тот самый свет. Свет любви, идущей из сердца, и тогда сыновьи объятия становятся из дежурных и внутренне отстраненных душевными, теплыми, крепкими, как тогда, в детстве, когда не хочется размыкать своих ручек, с искренней детской любовью прижимая себя к двум близким людям - маме и папе. Прижиматься к ним, продлевая счастье близости, которое, как кажется ребенку, никогда не пройдет...
!!! Так бьет током, как пронзила все существо Четинцева эта мысль. Была рядом. Не открывалась глупому уму. Стучалась в очерствевшее сердце... Слезы снова полились из глаз, скапывая с щетины подбородка на белую рубашку.
Они уходят! Они прощаются каждый раз, когда видятся, каждый раз, когда Четинцев приезжает к ним, и они встречают его в прихожей своей квартирки, когда он обнимает их, уже думая о возвращении к обыденности и круговерти жизни. Еще не поздоровавшись, прощаются. А они ждут его любви, прощаясь на будущее, которое все ближе, будущее, когда их не станет. Навсегда...
Любовь. Любовь, которую ждут родители от своих детей - близость. «Побудьте с нами еще немного!», - молят их глаза, когда дети ненадолго... Родители прощаются и ... ждут прощения. Они мучают себя мыслью, что не все, что могли, дали детям. Это болезненная мысль, она вызывает страдания, и продлевают  их  торопливость, косность, неискренность и раздражительность детей.
Вот что нужно! Любовь, наполняющая прощание с близкими людьми. Быть рядом. Обнимать. Говорить и слушать. Рассказывать о себе и своих детях - их внуках. Благодарить - и прямо, и тонко. За все, что стало следствием их любви. Благодарить любовью за любовь. А еще вспомнить простое - ведь они же просто выкормили, чтобы вырастить. Той самой правой маминой грудью, в которой обнаружена фатальная опухоль, но мама крепится и не показывает известной ей неведомым образом открывшейся правды. И отец с его диабетом... когда-то приносил малышам конфетки, возвращаясь по вечерам с работы.
Согреть чаю. Разлить по чашкам. Поставить перед ними. Размешать маме сахар в чашке ложечкой, как она делала это в нашем детстве. Покормить и поговорить. В благодарность за то, что кормили и поддерживали словом нас неумелых. Они нуждаются в поддержке в своей неумолимо надвигающейся бесконечности.
Особая любовь, требующая крепости духа. Поддержка стареющих родителей, уход за ними. Как за детьми, для которых все вновь. Вот и смерть для них - тоже вновь. Впервые и навсегда.
Четинцев вытащил из держателя телефон, работавший навигатором и набрал мамин номер. Она ответила сразу - как будто ждала.
●  А я как раз подумала о тебе! Как ты? - мать перехватила у сына подготовленный им вопрос. - Мы с отцом волнуемся за тебя! Ты много работаешь! Береги себя!
●  Я к вам заеду!, - продрал он свой голос через спазм.
Четинцев развернул машину через две сплошные, собрал хор возмущенных сигналов и нажал на газ. Впереди три часа дороги в родительский дом. Все эти долгие минуты он перебирал, как четки, годы своей жизни, и когда вспоминалось что-то, за что становилось стыдно, мотал головой, стрясая с лица слезы.

Сергей Александрович Русаков.
25 июня 2015 года.

Поезд «Москва - Санкт Петербург».